Митягин Станислав Дмитриевич – член Союза Славянских журналистов – пишет о тех трагических днях со слов немногих оставшихся в живых участников этих событий. Сам он тогда был совсем мальчишкой, но среди защищавших под Вязьмой Москву был его отец…

Митягин С. Д. считает своим долгом восстановить по крупицам правду о тех событиях и рассказать о подвиге наших солдат и командиров.

 

 

 

1942 год… Враг под Москвой… 33-я армия под командованием генерала М. Г. Ефремова была послана с приказом захватить Вязьму и не пропустить немцев к Москве. 10 тысяч против миллиона… Армия была окружена плотным кольцом противника и 2,5 месяца находилась в окружении, практически без боеприпасов и без снабжения, ожидая помощи извне или приказа о прорыве из окружения… Армия была почти полностью уничтожена. Погиб, чтобы не попасть в плен, и командарм Ефремов.

 

Реквием героям.

 

Двадцатого апреля в том, сорок втором,

В деревне Ломенки забегали враги.

Весна пришла, но снег лежит кругом.

О Боже мой, спаси и помоги!

Выходит группа из того леска,

Куда мы по грибы ходили до войны

(Она от нас уже недалека!),

Кричат «Ура!» российские сыны.

У нас стоял немецкий гарнизон,

А за околицей три огневые точки.

Идти на штурм какой у них резон?

Дождались ночи бы они в своем лесочке.

Немецкий комендант дает команду «Файер»,

С трех мест прошли «трассирущие нитки»,

Потом тот офицер еще что-то «пролаял»,

Послал навстречу толмача их Шнитке:

«Сдавайтесь, руссише, вы все окружены,

Вам предлагает плен герр комендант.

Мы не хотим вам смерть». Ответы их слышны:

«Оставь себе предательский талант».

Цепь продолжает двигаться вперед.

Стреляют  пистолеты и из ружей,

А комендант солдатам знак дает –

Прошелся залп по ним смертельной стужей.

Всех их скосил немецкий пулемет.

Нам схоронить их немцы приказали.

Сержанты все и пензенский народ –

Так в документах их мы прочитали.

Их шестьдесят. Две женщины средь них.

Одна хирург, вторая медсестра.

Так жалко их, таких вот молодых!

Тогда ж зарыли – помним как вчера.

Фамилий их не знаем мы теперь,

А документы немцы отобрали.

Ребята шли на смерть, ты мне поверь,

И что погибнут – все прекрасно знали.

Не прорвались со всеми через тракт,

А пленными себя не представляли.

От Кучинева все, и это факт:

Вот так ефремовцы под Вязьмой умирали.

2002 год.

Атака

 

«Я помню ясно ту атаку и тот бой, -

Сказал мне глухо ветеран погибшей роты.-

Мы наступали цепью той зимой.

Мётровый снег врагом был для пехоты.

Я был сержант, знать, младший командир.

Мои ребята знали своё дело:

Мобилизованы не с городских квартир,

Из сёл, трудяги, - доложу вам смело.

Не первый бой вели и не второй,

Все выбились из сил, в сугробах продираясь.

Собьём заслон - и снова, снова в бой.

Весь полк ли наступал, - сказать я не решаюсь.

«Там впереди Угра», - шепнул нам лейтенант,

Предупредил, что бой будет не лёгким.

(Где ты, наш Бог войны и танковый десант?) –

«Вперёд, вперёд броском, иначе здесь мы сдохнем!»

Фриц ждал нас, затаясь на правом берегу.

(На высоте траншеи и окопы.)

Он встретил нас огнём, а мы лежим в снегу.

В низине он нас всех там и ухлопал.

Мне чудом «повезло» - я ранен был в плечо,

И лейтенант – комроты - дал мне фору:

«Сержант, ползи назад, скажи: нам горячо.

Без артиллерии мы не возьмём ту гору!»

Я полз из-под огня, гуляла смерть кругом,

Но всё же доложил я вовремя комбату.

Взглянул он на меня: «Потом, сынок, потом» -

И показал дорогу к медсанбату».

09 мая 2002 года.

 

 

 

 

АВТОБИОГРАФИЯ КУЧИНЕВА ВЛАДИМИРА ГЕОРГИЕВИЧА,

командира 338 стрелковой дивизии 33 Армии

 

Я дворянин, отец мой был полковник

И воевал с Японцем в Порт-Артуре.

Служил России, но не как сановник,

А начал службу просто ротным в Туле.

 

Отец почил уж в бозе в тридцать третьем.

Земля  будь пухом и ему ,и маме.

А в жизни путь его был чист и светел.

Он не причастен к всенародной драме.

 

Родился я за пять дней до июля,

За пять лет до двадцатого, знать, века;

Ходил в гимназию я в той же милой Туле,

А позже стал военным человеком.

 

Мой первый чин – кадет,

И тем всегда горжусь.

Мне «стукнуло» тогда лишь десять лет.

С тех пор на благо Родины тружусь.

 

С началом  Первой мировой войны

Я стал стремиться к званью офицера:

Окончил корпус, с лета иль с весны

Мы стали юнкерами, было дело.

 

Учился в “Павловке” на скоростном наборе.

К концу того же года – офицер.

Там прапоров “лепили” всем на горе.

Я этому являл живой пример.

 

На фронт попал в 4-ый финский полк.

В бою там принял роту сгоряча.

Я рвался в бой, но был ли в этом толк?

Вся армия “давала стрекача”.

 

За рвенье враг мне в грудь послал свинец.

А сколько полегло тогда народу?!

И сразу повзрослел во мне юнец.

Из роты в лазарет отправлен сходу.

 

Лечили в лазарете, как могли.

И вскоре в полк вернулся, в свою роту.

Теперь своих солдат мы берегли,

Но не берег царь матушку-пехоту

 

 

У речки Стрит атаки и бои.

У немцев пушки бьют не умолкая.

Мы ждем, когда ж ответят им свои.

Снарядов нет. Мы это уже знаем.

 

“Привет от кайзера” влетел в нашу траншею,

Рванул, разворотил, что только мог.

Досталось всем. Был ранен в руку, в шею,

Контужен и завален весь до ног.

 

Враг наступал. Взял в плен нас в тот же день.

Мне повезло, что это были швабы.

Блиндаж наш раскопали. Им не лень.

Лечили нас, контуженных, их бабы.

 

В семнадцатом отправили домой.

Приехал я во Мценск тогда к отцу,

Но, оказалось, был я здесь чужой,

Как балерина в части, на плацу.

 

Военным был до мозга я костей.

Мог я учить стрелять, маршировать.

Из всех формировавшихся частей

Я выбрал батальон. Пошел вновь воевать.

 

Сражался на Востоке наш “красбат”.

Оттуда перебросили к столице,

Но встретил нас сурово Петроград.

Под ним в боях смогли мы отличиться.

 

Сражался в Первом Запасном полку

Под Гатчиной, но тиф скосил бойца.

Лежать бы дольше надо пареньку -

Ушел, не долечившись до конца.

 

Ушел больным с полком на Южный фронт.

Затем был переброшен на Кавказ.

Здесь получил я под команду взвод,

А через год пришел другой приказ:

 

В двадцать втором назначен в Армавир.

Учил владеть курсантов пулеметом.

Теперь я звался красный командир

Со званием помощника комроты.

 

Переведен в Тамбов на ту же должность.

Учил курсантов в этой школе год.

Женился здесь. С семьей возникла сложность,

И появилось множество забот:

 

Жена моя – дворянка по крови.

Отец ее - помещик под Тамбовом.

На Маше я женился по любви,

Все осознал и был на все готовым.

 

Но обошлось. Назначили в Москву

В стрелковый полк, где стал уже комроты.

А мне, как методисту и стрелку,

Вручили знак “Отличника пехоты”.

 

При этом замещал комбатальона

До октября двадцать седьмого года.

Теперь я не был тем юнцом зеленым.

Мне тридцать три – свое взяла природа.

 

Назначен помначштаба в том полку,

А в декабре взял школу полковую.

На всем моем отпущенном веку

Я школу эту помню как родную.

 

Со школой расставался ,как с женой, -

Заставили идти на батальон.

Хоть был тот батальон передовой,

Я в полковую школу был влюблен.

 

Московский Пролетарский Первый полк

Дивизии парадной всей страны.

В военном деле обозначен толк -

Пример с него другие брать должны.

 

В тридцать втором направлен в школу “Выстрел”.

Учился там недолго, но упорно.

Моя карьера не была столь быстрой;

Шел постепенно в гору я, бесспорно.

 

Окончил школу, получил приказ:

Мне был вручен 30-ый батальон.

Тот батальон отдельный – это раз,

Но главное – мотострелковый он.

 

С фашистами сражался я с июня.

Полк принял бой и дал, как мог, отпор.

Дрались, не распускали сопли, слюни,

Но долго не смогли сдержать напор.

 

 

Я срочно, по приказу Наркомата,

Отправлен с фронта в наш далекий тыл.

И там мне, как бывалому солдату,

Приказ отдали к формировке сил.

 

Я прибыл в Пензу, тихий городок,

И военком вовсю там вел работу.

А призывали даже третий срок

В красавицу родимую пехоту.

 

Мы с августа войне учили роты

И обучали спешно днем и ночью;

Но очень много выпало работы,

Хотя велась она, бесспорно, срочно.

 

А в октябре враг встал у стен столицы,

Тогда и нас подняли по тревоге.

“Да, ваша там дивизия сгодится” –

Мне говорил Клим Ворошилов строгий.

 

Нам номер дали триста тридцать восемь,

Направили к Ефремову на Нару.

Мы поклялись, что немцев мы отбросим

И поддадим фашистским гадам жару.

 

Очистили мы Нару от врага,

Освободили Боровск, Верею.

Жизнь каждому, конечно, дорога,

Но мы любили Родину свою.

 

Приказ нас бросил к Вязьме за 100 верст,

И мы пошли в пургу, мороз вперед.

Наш рейд был исключительно непрост.

Зачем мы шли – никто не разберет.

 

Ударил враг в Захарово под дых.

Здесь шло снабженье войск, ушедших к Вязьме.

Полки в мешке. Не испугало их,

Что техника в метельных кручах вязла.

 

Снега, снега… Машинам не пройти.

Все на руках бойцов шло, на подводах.

Какие ж мне слова теперь найти,

Чтоб подвиг описать всего народа!?

 

 

Наш рейд изрядно немцев напугал:

Из Франции шли к Вязьме эшелоны.

А 5-ой танковой приказ сам Гитлер дал

 Отсечь от города частей наших колонны.

 

У нас ни танков, ни прикрытья с флангов,

Ни с воздуха защиты просто нет.

В строю мы командиров разных рангов

Имели горсть. Таков был наш портрет.

 

Снарядов не было, патронов лишь в обрез.

Больных тифозных около трехсот.

Бинтов уж нет, йод совсем исчез.

Коль не лечить, то раненый умрет.

 

Просил Ефремов разрешить прорыв,

Прорыв к своим, теперь тут рейд бессмыслен.

Главком же навязал Генштабу миф:

Мы здесь нужны в прямом и в переносном смысле.

 

Примером личным поднял я бойцов

В бой за Дашковку, что под самой Вязьмой.

Был страшный бой, что описать нет слов.

Была деревня эта очень важной.

 

В бою был ранен я. Потеряна Дашковка.

Ввели фашисты танки в том бою.

А что у нас? – Лишь пулемет с винтовкой.

Недосчитались трети мы в строю.

 

Мы у Угры держали оборону.

И это длилось десять злых недель.

А силы таяли, как сок тек из лимона.

И враг наглел. Силен он был теперь.

 

В апреле дан приказ нам на прорыв.

Прорвали фронт. Шли лесом Старосилья.

Какой у всех возник тогда порыв!

Домой идем. Возникли словно крылья.

 

Матчасть в лесу мы в тот же день взорвали.

Снарядов все равно мы не имели.

Пошли к Жарам. Плацдарм там. Это знали.

Туда-то мы и двинулись в апреле.

 

Жары в бою освобожден был нами.

Там разогнали гужевой обоз,

Но были атакованы мы сами.

Танкисты потрепали нас всерьез.

 

С полковником Панковым шли к Жабо.

Панков – нач.арт, Жабо же партизан.

Открылись раны, и, само собой,

Мне шанс последний в этой жизни дан.

 

Взвалил Панков меня себе на плечи,

Ведь он высокий, сильный дядя был.

Так “шли” весь день, и только лишь под вечер

К отряду Степченко меня он притащил.

 

Теперь носилки - и прямой маршрут.

Нас встретят, - доложила нам Козлова.

Козлова десантировалась тут,

И с фронтом  связь восстановили снова.

 

Пришли к Жабо. Нас встретили врачи.

Душевной встреча стала в этот вечер:

Знакомые здесь были, москвичи,

Но телеграмма: “Маршал жаждет встречи”.

 

Двенадцатого мая на У – 2

Я прибыл в Юхнов. Фронт перемахнул.

С раненьем в ногу я ходил едва.

Главком команду дал, чтоб отдохнул.

 

Я поморозил ноги в том апреле.

Через неделю все же вызван в штаб.

Ходил я потихоньку, еле-еле.

Беседовали господин и раб.

 

Но все ж “вельможа” соизволил знать,

Какое состоянье моих ног,

И приказал на 10 дней послать

В дом отдыха. Вот так он мне помог.

 

С дивизии он снял меня тотчас.

Назначил командиром лишь полка.

Я только прибыл - получил приказ.

В протесте толку нет наверняка.

 

А сорок третий год исправил “барский гнев”.

Я вновь комдив в составе того фронта.

Не вижу и сейчас под Вязьмою свой грех,

Рой под меня, копай до горизонта.

 

 

ОБОРОНА

 

Хочу, друзья, поведать Вам о бое

По истечении шести десятков лет.

Возникла эта мысль сама собою.

Свидетелей живых давно уж нет.

 

Я ждал. Возможно, кто возьмется

Из тех, маститых мастеров пера?

Возможно, что участник отзовется?

Увы. Участников побила немчура.

 

Бой проходил в том многоснежном марте,

В сорок втором под Вязьмой, у Угры.

Деревню ту не отыскать на карте:

Одни печные трубы, да бугры.

 

Все в прошлом. А тогда…

Была Высокое обычная деревня.

Стоит на холмике и этим так горда!

На тракте при Петре стояла здесь харчевня.

 

От речки Нары прорвались к Угре

Полки “ефремовцев” и заняли округу.

Врага погнали где-то в январе, -

Трещал мороз вокруг и пела вьюга.

 

Дивизии в боях изрядно поредели,

Окружена ударная их группа.

Дрались они здесь многие недели,

О чем Информбюро вещало скупо.

 

В трехсот тридцать восьмой у Кучинева

Вторым полком командовал Андреев*.

Полки все как полки, а тот – ее основа,

У многих автоматы из трофеев.

 

Всего в полку том человек под триста,

Включая тыл, обоз и всю прислугу.

Из всех бойцов пол сотня коммунистов,

Людей надежных, знающих друг друга.

 

 

*Второй полк – это 1136 стрелковый полк 338 стрелковой дивизии. Капитан Андреев Павел Петрович – командир этого полка.

 

Создали сеть в мобильной обороне.

Андреев лично проверял посты.

Посты – засады были в первой зоне, -

Бои за деревеньку здесь часты.

 

Вторая зона – две сорокапятки,

А также пулеметы “Дегтярев”.

Звонок с постов: “ У нас здесь все в порядке,

Но слышен с юга мощный танков рев».

 

На правом фланге тоже слышен враг.

Туда спешит сам капитан Андреев

Готовить полк к отпору их атак -

Переместить орудия скорее.

 

Уж полчаса тот длился артналет,

Снаряды, мины – все грохочет, рвется.

Но чаще по деревне враг не бьет.

Зажег два дома, что возле колодца.

 

Враг не жалел на бой снарядов, мин.

Не жалко ему этого добра.

К тем вспыхнувшим домам горит уж и овин.

Хитрит, хитрит сегодня немчура.

 

Три средних танка вышли из леска

И, разрезая снег, пошли, прибавив газ.

Один вдруг встал и бьет издалека,

Другой в овражек сполз и там увяз.

 

А третий прет на оборону враз.

За ним на лыжах фрицев до двухсот.

Остановился и из пушки –  р - раз!

Потом еще. Строчит и пулемет.

 

В окопах отделение Козлова.

Танк бьет по ним. Двоих уже убил.

Встал, выстрелил и покатился снова,

В окопе Белозерцева накрыл.

 

Прошел окоп и вновь остановился.

Тут Белозерцев из окопа встал,

Бутылку бросил. Столб огня вверх  взвился,

Но в танк герой наш так и не попал.

 

 

Гранату бросил. Вновь поторопился.

Отсек пехоту сразу Бережной.

К нему и Рябов вскоре подключился.

Танк повернул, ушел к своим живой.

 

Застрявший танк на тросах оттащили,

Посовещались и ракету дали.

Все танки издали вдруг враз “замолотили”.

На оборону егерей погнали.

 

Бой разгорелся вновь,

А танки мчатся клином.

Передний подошел на сто шагов.

Клебанов у прицела, шапку скинул.

 

Сорокапятка дернулась, но … мимо.

( Он танк подбить на сто шагов не смог.)

Танк крайний “плюнул” – по сараю “двинул”.

Там у прицела тоже, знать, не Бог.

 

Клебанов вновь к прицелу приложился,

Но снова промах. Танк опять живой.

Настал итог, к чему сержант “стремился”,

Ответив за промашку головой.

 

Два промаха судьбу его решили –

Все танки его взяли в оборот:

Снаряд ударил в землю. Оглушило.

Осколки впились в горло и живот.

 

К прицелу подбежал Андреев Павел.

Снаряд в руке. Затвор открыл и – в ствол.

В передний танк под башню ствол направил

И тут же быстро выстрел произвел.

 

Все ахнули, что башня вдруг слетела.

Тут стихло. Это видеть кто бы мог?

Два танка развернулись очень смело

И тут же заспешили наутек.

 

Пехоту отражали деловито.

Стреляли все теперь наверняка.

Знать поняли, как плохо быть убитым.

Жить каждому хотелося пока.

 

 

Атаку эту и сейчас отбили.

Уж танки их не рвались “на рожон”.

Подбили два больших автомобиля,

Снег впереди был трупами снабжен.

 

Лежали трупы немцев на снегу,

Лежали долго и недалеко.

Андреев произнес: “Поверить не могу,

Что кто-то жив, но раненый легко”.

 

Высок у комполка авторитет,

Да с выстрелом, принесшим тот успех?!

Проверить поле боя, - спору нет.

Головкин вызвался, на это, раньше всех.

 

Андреев для Головкина был Бог,

А лучший шик – немецкий автомат.

Успех на поле боя у дорог

Привел бы к автомату аккурат.

 

Головкин взял в помощники бойца.

Вдвоем пошли туда, к телам солдат …

Как – только добрались до мертвеца,

Снял с трупа снаряженный автомат.

 

Ползком от одного, затем к другим,

Они передвигались полчаса.

Теперь им тяжело ползти самим.

И проявились сразу “чудеса”:

 

Трех немцев как подбросило с земли,

Зарокотал внезапно автомат.

Как фрицы претворяться здесь могли?

Не грел ли их защитный маскхалат?

 

Но факт, как говорится, налицо -

Головкин в снег зарылся с головой.

Боец второй прострочен был свинцом.

А немцев застрелил Лев Луговой.

 

Все то, что я Вам здесь “нарассказал” –

Не выдумка, а подлинная быль.

Газету “Красный воин” мне прислал

Зять капитана. Он теперь бобыль.

 

Андреев Павел в званье капитана,

Командуя полком, там воевал.

Не был контужен, поседел лишь рано,

В лесу шпыревском под сосной стоял.

 

Еще пять командиров были рядом.

Андреев мог всех вывести  к своим,

Но был убит тотчас шальным снарядом.

И все погибли, кто был рядом с ним.

 

                                               Июнь 2002 года.                                                                  

 

БЫЛОЕ И ДУМЫ

 

Душой об этом не хочу писать,

А сердце требует: писать об этом надо.

Дела ЦАМО все составляют кладь.

В них есть трагедии, но есть в них и баллады.

 

Когда начался год сорок второй,

Ушла под Вязьму в рейд большая группа.

В моём повествовании герой –

Тот человек, о ком пишу не скупо.

 

В составе группы десять «тыщ» штыков

Из четырёх потрёпанных дивизий.

Там много москвичей и пензяков.

Произошло немало там коллизий.

 

Трёхсот тридцать восьмая шла в составе,

И вёл её полковник Кучинёв.

Лишь только испечённая, простая,

Прошедшая сквозь множество боёв.

 

А Тётушкин начальником был штаба.

Он Фрунзе академию прошёл.

По виду хваткий, дело знал не слабо,

Оперативник и знаток большой.

 

Дивизию формировали строго

Из пензяков, мордвы и волгарей.

Хоть предоставлен  был им фонд убогий, 

Учились день и ночь. На фронт бы поскорей.

 

Дралась на Наре и в боях за Боровск,

Ни разу не пополнена была.

Все в январе узнали сразу новость,

Что предстоят труднейшие дела.

 

Штаб фронта посылает их под Вязьму.

Их рейд длиной за полтораста вёрст.

Что этот рейд напрасен, знали разве?

Предполагали лишь, что он не прост.

 

В бою под Лосьмино был ранен Кучинёв,

И командарм Ефремов дал приказ:

«Теперь на время будущих боёв

Полковник Тётушкин – комдив с начштабом враз».

 

Но Тётушкин здесь сделал «финт конём»:

Он рапорт шлёт на имя командарма,

Где применялся подленький приём,

Что не способен ... Ставьте-ка ... из штарма!

 

Что делать? Штарм в тылу врага.

Фронт командиров штарму не даёт.

Здесь каждая минута дорога.

Промедлишь - враг всех разом разобьёт.

 

Часы идут. Дивизия в безвластье.

Ефремов посылает адъютанта.

Майор лишь, Водолазов. Всем на счастье,

Был грамотен и был не без таланта.

 

Так случай спас, что Водолазов смог

Дивизию взять в руки. Хорошо ли, худо ...

А Тётушкин, как истинный игрок,

Пытался «улизнуть» оттуда.

 

Так десять дней майор вёл все дела.

Командовал дивизией под Вязьмой.

Дивизия в тылу врага была.

А Тётушкин был не преступник разве?

 

Ефремов обратился к Кучинёву.

Просил и требовал, чтоб тот вернулся в строй.

И вот комдив приказом отдан снова.

Дивизия ведёт упорный бой.

 

Там Водолазовым Митягин был замечен,

Доверили ему охрану штарма*.

Забвенья время не должно быть вечно.

Всем лицам дать оценки командарма.

.

А Тётушкин - тот в марте убежал.

Штадив свой бросил, улетел с «котла».

Такого здесь никто не ожидал.

Его не тронула и Берии «метла».

 

Придумал Тётушкин, что вывез документы,

Что вылетел с «котла» по просьбе командиров.

Такие вот случилися моменты -

Ищи «скотину» в образе факиров.

 

А штаб и командарм – все застрелились.

Им слава вечная. Но кто был этот штаб?

Найти их - наша цель и, что бы ни случилось,

Воздать всем должное. Настал такой этап.

 

Слободка, 01 августа 2002 года

 

*Охрана штарма перед выходом и во время выхода из окружения – одна из ответственных задач. Кругом вблизи враг. Постоянные бои охраны штарма с противником, стремящимся уничтожить или захватить штарм (штаб армии) в плен

 

 

Комбат Качалин.

 

Мне повезло. Я 20 лет назад

Взял интервью у одного комбата.

Он, по всему, и чёрту был не брат,

Но не был награжден - он был в плену когда-то.

Начальная судьба его проста:

Окончил артучилище в Тбилиси -

Исполнилась мальчишечья мечта,

Но с той поры невзгоды начались.

Хотя и здесь  вначале шло на «ять»:

В дивизии стрелковой триста три

Он принял сразу батарею – пять

В свои лишь…двадцать! - Что ни говори…

 

Год выпускной, и в тот же год война.

Не повезло ему и все стране.

Артполк был брошен в бой, и первая волна

«Панцердивизии» застыла на холме.*

 

Но враг коварен. Мастер воевать!

Он с воздуха ударил по расчётам.**

Погиб дивизион, с ним батарея - пять.

Комбат был на НП.***Он жив, но стал пока пехотой.

 

Затем назначили в дивизию ДНО-6****

К Орлову - знаменитому комдиву.

Здесь штат не налицо, но здесь знамёна есть-

Основа зарожденья коллектива.

 

В стрельбе «с закрытых»…и «прямой наводкой»

Вновь «по-качалински» работает прислуга.

Отличную стрельбу комбат считал «работкой»,

А батарею - «верная подруга».

 

Дивизия сколочена для боя,

Однако штат «увял»-

Троих заменят двое;

И с техникой завал: ремонт необходим – знать, начинай аврал.

 

И вот дивизия уж с января в бою.

Её дали номер сто шестидесятый.

Она освобождала Верею,

Имея опыт боевой богатый.

 

Вдруг рейд на Вязьму по приказу Ставки.

Ушли в мороз и стужу все полки.

Комдив не думал о своей отставке,

Хотя - за шестьдесят, - года уж велики!

*следует понимать, что были уничтожены танки первой волны наступления немецкой танковой дивизии.

**следует понимать, что орудийные расчеты дивизиона были уничтожены атаками пикирующих бомбардировщиков Люфтваффе.

***НП – наблюдательный пункт командира батареи, располагается в 2-5 км от орудий.

****ДНО-6 – дивизия народного ополчения №6 г. Москвы

Бомбардировщики бомбили по домам,

В которых размещался штаб Орлова.

Погибших много оказалось там.

Комдива ранило. Назначили другого.

 

Комбат однажды прочитал приказ

И знал: Ефремов сам в прорыв идет.

Качалин с ним беседовал не раз.

Уверен был. Такой не подведет.

 

Пробились к Вязьме. Вышли на предместье.

Полки за Красный Холм уже дрались.

Здесь не одна дивизия, а все четыре вместе*

Освобождать предместье принялись.

 

Враг бросил танки и создал «кулак».

Он оттеснил героев в лес, к Угре.

Бойцы неделями дерутся в этой мгле,

А фронт не реагирует никак.

 

Весной, в апреле, не хватило сил

Удерживать район, очищенный зимой.

Тогда им Жуков выход разрешил,

Но слабость сил бойцов представил их виной.

 

Десятого апреля шли в Шпырёвский лес.

Из них создали оборону в круг.

Ефремов с ними и штабы все здесь.

Куда идти: к востоку иль на юг?

 

Создали немцы плотное кольцо,

Бойцов тесня с востока, от Угры.

Закрыли выходы теперь заподлицо.

Нарыли дзоты - грязные бугры.

 

Расчистили дороги для «брони»*

Вокруг, от Федотково до Буславы.

Готовились рапортовать они

О новых достиженьях прусской славы.

 

*четыре дивизии  (338 сд., 329сд, 160 сд, 113 сд),входящие в Ударную Западную группировку 33 армии под Вязьмой зимой и весной 1942 года.

 

Но наш Ефремов их переиграл:

Был дан приказ комдиву-113,

Чтоб бой от Федотково начинал.

Сигнал по рации: «две двойки-20».

 

Комдивы с командармом в свой черед

Решали так, как надлежало им:

«Ударим там, где враг совсем не ждет,

И выйдем к Костюково мы, к своим.

 

Пойдут в прорыв остатки от полков,

Взорвав иль закопав свои орудья -

Таков приказ. Здесь всё без дураков:

Прорвемся иль умрем - мы сами себе судьи.

 

На третий день, кто был в «лесном заслоне»,

Услышали вдруг громкое «Ура!»

Миронов** в Федотково, в обороне,

Поднял полки. Держитесь, немчура!

 

Такого враг совсем не ожидал.

Поспешно гнал «броню» он в Федотково,

А следом дал Ефремов всем сигнал:

«Прорыв в Буславу. Дальше - к Костюково!»

 

Рассказ комбата Качалина о прорыве.

                                                                 

«От деревеньки  шёл лесной просек,

Как коридор. Вёл к югу от Шпырево.

Нас было 200-300 человек

Дивизии соседней, Кучинёва.

 

В составе этой группы и мои

Бойцы из батареи и полка.

У нас покуда тихо, но бои

Идут, слышны совсем издалека.

 

Их встретили сегодня у костра,

Горевшего под старою сосной:

Сидела медицинская сестра

И генерал с бородкой и худой.

*броня – танки, танкетки и бронетранспортеры немцев, использовавшиеся против ефремовцев.

**полковник Миронов – командир 113 стрелковой дивизии ДНО-5 (Дивизии народного ополчения –5 г. Москвы.

 

А мы столпились тесною стеной,

Стояли и следили за беседой.

Беседа излучала тот покой,

Какой уж никому был здесь неведом.

 

Офросимов, а это, братцы, он,

Ей говорил о матушке -Руси.

Её не смог пленить Наполеон,

Карл шведский и ливонцы - псы.

 

Его слова вселяли веру и такой

Успех в прорыв, да и в разгром врага!

Он всех нас заразил своей мечтой.

Ах, как была нам вера дорога!

 

И вот теперь мы - пешая разведка -

Идём к «дороге смерти» у Буславы.

Но выстрелы мы слышим очень редко.

Ночь. Не видны немецкие заставы.

 

Возможно, пропускает враг, заметив.

Хитрит и не дает команду: «Файер!»

И ждёт – пойдут затем маршрутом этим

Полки дивизий. Выжидает, «фраер»!

 

Вот и она - зловещая дорога.

Её пересекаем вперебежку.

Нас здесь пока совсем, совсем немного.

И представляем мы, конечно, «пешку».

 

Мы и не знали общий план прорыва.

Шли на восток, передохнув в чащобе.

Под утро вдруг за нами там завыло,

Заскрежетало в «чёртовой утробе».

 

Послышались: сухой треск пулеметов,

Лай автоматов и удары пушек -

Пошли в прорыв «ефремовские роты».

Здесь кто кого: застрелят иль задушат.

 

И мы из чащи вышли на опушку

И видим: поле всё в саване белом.

Сидят на соснах финские «кукушки»,

Бьют из винтовок с снайперским прицелом.

 

«Кукушек» две. Мы их тут сходу «сняли».

(Не ожидали финны русских с тыла).

Винтовки с «цейсом» мы, конечно, взяли,

А их господ ждет снежная могила.

 

Стреляли финны только разрывными.

Как попадет, так сразу наповал.

И мы не ангелы. Мы тоже были злыми,

Но не садистами. Таких я не встречал.

 

А вот и наши! Страшная картина:

Идут уставшие, промокшие, в бинтах.

Винтовки не у всех. В гражданском половина.

Идут, ползут… к своим…И им неведом страх.

 

Примкнули к ним и мы своим отрядом.

Шла на восток широкая лавина.

Поубавляли спесь фашистским гадам.

Наш вклад - лежат в сугробах два их финна.

 

Привал. В лесу поляна и наш брат.

У всех бойцов встревоженные лица.

Враги в своих листовках говорят:

«Ефремов улетел»…А может, брешут фрицы?

 

Потом к нам подошел тот генерал -

Офросимов, с шпыревской той поляны.

Глаза уставшие. Он просто нам сказал:

«Не верьте фрицам. Наш Ефремов с нами».

 

Спокойно обходил Ефремов наш бивак.

Смотрел в глаза, и мы в его смотрели.

Сказал нам, что силен, ещё силен наш враг,

Но нет преград, чтоб мы не одолели.

 

Ефремов тот же: помнил я лицо,

Его походку, жесты и слова,

Но гнет тревоги виден налицо:

Землистость щёк, в сединах голова.

 

Вокруг него и свита, и охрана -

По слухам, пограничники с границы.

Считали командарма талисманом,

Что рядом с ним плохого не случится.

 

Здесь мы, в лесу, пробыли аж до ночи.

Потом приказ: «Подъём, без шума в путь».

И больше никогда мне, между прочим,

Так не пришлось на них живых взглянуть.

 

Все шли пешком и подошли к дороге:

Наверное, рокадный это тракт.

Порядок по охране очень строгий

И даже с танками. Нас ждут, и это факт.

 

В движеньях по дороге промежутки

Мы рассчитали и учли всё строго.

Перебегали тракт не ради шутки.

Случись оплошность - прогремит тревога.

 

Уже светало... Лес как голубой.

Светились ели из предножной мглы.

Пришли к оврагу. Завязался бой.

Здесь новая дорога в их тылы.

 

Вошли в овраг (там снегу много очень) -

И вниз, к кустам на заливном лугу.

На берег вышли. Каждый озабочен:

Весь луг в воде, и льдины в ней бегут.

 

«Вот и пришли! - нам сердце говорило. -

К своим вернулись. Кончили игру».

И мы по-русски - было иль не было! -

В чем были, бросились в холодную Угру.

 

Бежали, плыли, прыгали по льдинам.

Угра шуршит, торопится, ревет.

И тут внезапно по плывущим спинам

Почти в упор ударил пулемет.

 

И вслед за тем ударила шрапнель:

«На низкой трубке» пела песню смерть.

С льдин всех смело. Вода - сплошной кисель,

А над водой осколков круговерть.

 

Сам я попал в тот ад и был на тех же льдинах,

И надо мной свистел свинцовый град.

Боялся утонуть. Шинель быстрее скинул

И выбросил немецкий автомат.

 

Надеялся на случай и теченье:

Прибьет к своим на левом берегу.

Мне повезло: уплыл от истребленья,

У берега того я дно достать могу.

 

С последних сил я вполз на мокрый луг.

Лежал, закоченел, ногой не шевельнуть,

Но только встать хотел, как надо мной: «Цурюк!»

Подняли, повели и дали шнапс хлебнуть.

 

Потом меня погнали в Костюково.

Разделся. Затем сунули на печь.

Конечно, получилось бестолково:

Не смог я свое звание  сберечь.

 

Меня перевезли в село Слободку,

Пять суток в церкви сельской вшей кормил.

Нас, пленных, там набилось, как селедки.

Я там же командарма хоронил.

 

Как принесли из леса, я не знаю.

«У церкви похоронят» - слух прошёл.

Построили в каре всех – утверждаю -

И с телом обращались хорошо.

 

Приехали к могиле генералы,

На плёнку сняли своего врага.

А переводчик был довольно старый.

(Судьба славян ему не дорога).

 

Он обратился к пленным офицерам:

«Кто сможет генерала опознать?

Быть может, адъютант иль заместитель первый?

Герр комендант хотел бы знать».

 

Я поднял руку. Следом поднял кто-то.

Всего, как видно, человека три.

Один их них майор, возможно, из пехоты.

Тот переводчик приказал: «Смотри».

 

Да, это он. Здесь нет у нас сомненья.

Его ни с кем не спутаешь никак.

Все подтвердили всё без возраженья.

Хотели отнести мы тело на руках.

 

Но переводчик был из лиц суровых:

«Не сметь! Не сметь! Идёт здесь ритуал».

Шинель нам принесли, да и две жерди новых,

А комендант всё это сам снимал.

 

Продели жерди  в рукава шинели,

А сверху положили мы его.

Ремнями закрепили, как сумели,

И понесли на жердях самого.

 

Наш командарм лежал напротив церкви,

Через дорогу, метрах этак в ста.

Я шёл. Перед глазами лица меркли,

И слезы набегали на уста.

 

Напротив алтаря у церкви яма,

Глубокая, возможно, метра два.

Я спрыгнул вниз. Мне тут же в руки прямо

Подали тело. Удержал едва.

 

На дно могилы кинули соломы,

Шинелью бережно всё тело я накрыл.

Солому эту принесли из дома.

Фуражкой погребенье завершил.

 

Тотчас же заработали лопаты.

Я понял, что зарыть меня - приказ.

Физически я крепок был когда-то.

Мне помогли. Я выпрыгнул тотчас.

 

За спинами других укрылся прочно.

(Салют прощальный мог бы быть по мне.)

Меня похоронили б здесь нарочно.

Всё обошлось, спасибо старшине.

 

Тот старшина мужик был наш, орловский.

Он жизнь мне подарил, желая лишь добра,

Сменил мои военные обноски

На кожух жителя, умершего вчера.

 

Прощай,  село. Нас переводят в Вязьму

И поведут с собаками на тракт.

Ещё не рассвело. Ждем сортировок разных.

Я снова чудом выжил - это факт.

 

Из Вязьмы гнали нас в бобруйский лагерь смерти.

Мне повстречался там армейский прокурор.

Никто его не выдал. Мне поверьте!

О мести здесь не выйдет разговор.

 

Нас отобрали 20 человек.

Послали в лес с охраной по дрова.

Такого не забуду я вовек -

Охранников-то было всего два.

 

Случилось всё в лесу. А рядом гарнизон.

Мы конвоирам выстрелить не дали.

Я разработал план, и нам удался он.

Вот пожалели немцев, повязали.

 

Мы мчались на машине что есть мочи,

В глубь леса, но куда? к кому? - не знали.

Но, очевидно, тот, кто очень хочет,

Всегда добьется, чтоб его встречали.

 

Свернув на неприметную дорожку,

Что отходила от проезжей справа,

Наткнулись на заросшую сторожку.

Была там партизанская застава.

 

С тех пор я вел борьбу с врагом Отчизны.

Назначен был комбригом партизан.

Люблю свою Россию больше жизни.

Имею две медали и шесть ран».

 

То было летом 20 лет назад

В Москве, в зеленом сквере с ним встречались.

Герой, орел, но не имел наград -

Иван Петрович, капитан Качалин.